Уличный шум, потолкавшись между толстыми бетонными стенами арки, едва достигнув двора, иссякал, как ручей в песке. Может, потому шаги наши и голоса обрели во дворе более четкое, ясное звучание, чем на улице.

— Третий подъезд, — сказала Люська, подхватив меня под локоть. Наверное, ей показалось, что я отстаю.

Я действительно отставала, чувствуя робость перед чужим домом, перед людьми, с которыми незнакома. Обрадуются они моему приходу или только сделают вид? Нет. Все-таки нельзя поступать вот так: мчаться сломя голову черт знает куда и к кому, только потому, что тебя пригласила не очень серьезная подруга.

Из подъезда вышел парень с гитарой, завернутой в целлофан. Я подумала, он и есть Люськин знакомый. Так радостно парень сказал:

— Привет, милые!

И поднял гитару, как флаг.

— Приветик, — ответила Люська. И сердито добавила: — Ну-ну! Проваливай!

— Гы-гы, — парень посторонился, смеясь. Похоже, он был навеселе.

В подъезде, как и у нас в Ростокине, пахло кошками, несмотря на то, что дом был каменный, а не какой-нибудь отживающий свой век барак.

Лифт ждали долго. Судя по сигнальной табличке, кто-то ездил между этажами — возможно, катались дети.

Я не выдержала. Сказала: *

— Давай вернемся.

— Почему? — удивилась Люська.

— Мне не хочется, — призналась я.

— Слушай, — недовольно произнесла Люська, и не только недовольно, но еще и строго, — будь самостоятельной.

Я опешила. Потому что всегда считала себя самостоятельной. И опять же из-за этой самостоятельности и не хотела ехать туда, наверх.