Ровный гул, в котором слились плач национальной скорби и жалобы голодного желудка, прокатился мимо «Шератон-отеля», где останавливаются богатые иностранцы. Наиболее любопытные из них стояли возле окон, держа в руках свечи, которыми им посоветовали запастись, свечи эти были гораздо более высокого качества, чем те, что горели внизу. Когда они поняли, против чего протестуют эти женщины, некоторые отступили в глубину своих номеров, невольно вспомнив о недоеденных за завтраком кубиках брынзы, маслинах, яблоках, об использованном один лишь раз чайном пакетике. И воспоминание об их бездумной расточительности ожгло их чувством вины, как вспыхнувшая и тут же погасшая спичка.

Теперь женщинам осталось пройти совсем немного до здания Парламента, где, как они думали, их должна была остановить охрана. Но устрашенные грохотом и гулом солдаты отступили за широкие железные ворота, оставив снаружи лишь двоих караульных, по одному в каждой будке. Охрана – вся сплошь новобранцы из восточных провинций, коротко остриженные, ничего не смыслящие в политике, – держала наперевес автоматы, смотрела поверх женских голов, словно пытаясь разглядеть некий далекий идеал.

Но и женщины не обращали на солдат внимания. Они пришли не для того, чтобы выкрикивать оскорбления, задирать солдат, и ничуть не собирались оказаться мученицами. Передние ряды остановились шагах в десяти от караульных будок, и задние не напирали на передних, не подталкивали их навстречу опасности. Эта строгая дисциплина никак не вязалась с ужасающей какофонией, стуком, звоном, которые достигли апогея, когда последние демонстранты заполнили площадь. Шум просочился сквозь металлическую ограду Парламента, взобрался по широким ступеням крыльца и колотился о двойные позолоченные двери. Шуму не было никакого дела до регламента, до правил процедуры, он ворвался в зал палаты депутатов во время обсуждения закона о земельной реформе и заставил представителя Партии сельскохозяйственных работников прервать свою речь и вернуться на место.