– Вот вам и "не узнает"! – заторжествовала Ольга и иронически сделала всем как бы приглашающий жест.

– Поняли? – раздраженно пропищал с постели Петр, не получив в тот раз ответа.

– Поняли, поняли,– замахали на него руками и мать и сестра.– Все поняли, только не кричи.

– Тетей Надей меня назвал! – удовлетворенно просияла москвичка и уже более весело и безбоязненно рассматривала больного.– Петя! Ведь я знала тебя еще гимназистом! А сейчас? Ты восходящая звезда, светило, молодая русская литературная знаменитость, известный писатель, автор замечательных рассказов!

– Тет-тя Надя! – заныл Петр и наморщился, как от боли.– Тет-тя Надя! Ты опоздала!.. Я уже не писатель!.. Теперешней России писатели не нужны!.. Тет-тя Надя!..

– Надя! – поспешно зашептала москвичке на ухо мать больного.– Ради создателя, не поднимай ты этого вопроса перед ним, пока он болен! Это самый страшный вопрос для него, и ты видишь, как он заметался в постели!

Петр ворочался с боку на бок, охал, вздыхал, не находил себе места… Вот он лег на живот, сполз на край кровати, свесил голову вниз, тяжелыми глазами впился в пол…

– Что это?! – вдруг вскричал он с негодованием и еще пристальнее вперил взгляд в пол.– Кто это рассыпал по полу и не подобрал хороший горох?! Уже разбрасываем по полу хороший горох?! Уже разбогатели?!

И он заплакал:

– Ааа…

– Это из-за трех-то горошинок? – пренебрежительно спросила мать, поглядев туда, куда указывал Петр.

– Да, из-за трех! – плакался Петр капризно.– Сегодня три да завтра три, а вы знаете, почем теперь на базаре горох?..

– Что сделали из человека четыре года! – кивнула на брата Ольга приезжей.– Он у нас и когда здоров, весь в этой ерунде!

– Мама,– появился в дверях столовой сын москвички, мужчина лет тридцати двух, держа перед собой загрязненные руки, только что потрудившиеся над укладкой на галерее багажа.– Мама, ты не знаешь, где бы тут у них умыться с дороги.