– Ну, конечно, должны.

– Дура,– пояснил Вася сестре.– Ведь она нам родная и старшая.

– Мамочка, а того, другого, высокого, страхолюдного, как мы должны называть, который с ней приехал и с линейки на галерею вещи таскал?

– То ее сын и ваш дядя. Дядя Жан. И он вовсе не страхолюдный. Откуда вы слов таких понабрались!

– Значит, и его тоже надо слушаться,– утвердительно, для памяти, произнесла вслух Нюня задумчиво, с рассудительными ужимками…

– Нюнь, а Нюнь,– таинственно нагорбясь и вытаращив глаза, обратился Вася к сестре, как только она упомянула о вещах, которые дядя Жан перетаскивал с линейки на галерею.– Пока они умываются, пойдем-ка на галерею ихние вещи смотреть!

– Идем! – весело подхватила Нюня, и глаза ее залучились.

– Только руками ничего не трогать! – предупредила их мать.

– Нет! – бросили дети.

Согнувшись в поясе, с расставленными для равновесия руками, на цыпочках, дети осторожно ступали по галерее, точно боялись провалиться. Они озирались при этом, прислушивались, вздрагивали, строили гримасы.

– А бо-га-тые! – проговорил Вася, остановившись среди гор чемоданов, корзин, коробок и кое-каких вынутых и неспрятанных вещей.

– А бо-га-тые! – другим голосом повторяла за ним Нюня и испуганно улыбалась.

– Вдруг поймают! Подумают, что хотели украсть.

– Чертяки,– сказал Вася любя, оглядывая скользящим взором богатства приезжих.

– Чертяки,– повторила, как эхо, Нюня с тем же чувством.

И с вытянутыми лицами грабителей, забравшихся в чужую квартиру, бедно одетые, босые, нечесаные, с голодным сверканием детских глазенок, они принялись за более подробное ознакомление с вещами гостей.

– Макинтош резиновый,– отмечал, словно кому-то докладывал, Вася и, повертев в руках вещь, клал ее на прежнее место.