– Поняли, поняли,– усталыми голосами отвечали домашние и, качаясь, как от угара, поспешно уходили из столовой.

А он кричал им вслед, уже с открытой злобой, точно сожалея, что так скоро их отпустил:

– И спички, спички, спички, смотрите, не жгите зря! Спички дорожают! Спичек, говорят, скоро и совсем не будет! Спички надо беречь! За каждой спичкой с этого дня обращайтесь только ко мне! Поняли?

– Петя,– тотчас же возвращалась в столовую сестра.– Петя,– говорила она умоляющим голосом, и ее желтое опухшее лицо принимало мученическое выражение: – Там в кастрюле осталось от обеда немного овощного соуса. Можно его для мамы на вечер спрятать? А то мама за обедом опять ничего не могла есть, ее опять мутило от такой пищи…

– Конечно, конечно, можно,– собирал Петр лицо в гримасу беспредельного сострадания к матери и глубокого стыда за себя.– И я не понимаю, Оля, зачем ты меня об этом еще спрашиваешь! Кажется, знаешь, что для мамы-то мы ничего не жалеем!

– Как зачем? А если ты потом поднимешь крик на весь дом: "Куда девался соус, который оставался от обеда!"

– Я кричу, когда остатки выбрасывают в помойку, а не когда их съедают.

– Мы, кажется, ничего никогда не выбрасываем.

– Как же. Рассказывай.

– И вообще, Петя, я давно собиралась тебе сказать, что мы должны обратить самое серьезное внимание на питание матери. Я никогда не прощу себе, что мы допустили голодную смерть нашего отца. Это наша вина, это наш грех! И теперь наш долг спасти хотя мать.

– К чему ты все это говоришь мне, Оля? – нетерпеливо спрашивал Петр.– Разве я что-нибудь возражаю против этого?

– Петя,– умоляюще произносила сестра,– будем ежедневно покупать для мамы по стакану молока!

– Но только для нее одной! – резко предупреждал брат, нахмурясь: – Слышишь? Только для нее! Если увижу, что она раздает молоко, хотя по капельке, детям или гостям, подниму страшный скандал и покупку молока отменю! Поняла?