– Мама,– радостно объявляла в тот же день дочь матери.– Петя велел, начиная с завтрашнего дня, покупать для тебя по стакану молока, для твоей поправки. Но только для тебя одной! Смотри, никому не давай, ни детям, ни гостям, а то Петя узнает, и произойдет скандал!

– Почему же это мне одной? – спрашивала старушка, и ее маленькое старушечье лицо с крючковатым, загнутым вперед подбородком принимало оборонительное выражение.– Одна я ни за что не буду пить молоко! Надо или всем давать, или никому!

– Мама, ты же знаешь, что для всех у нас денег не хватит!

– Тогда с какой стати именно мне? Пусть лучше детям: они растут!

– Дети могут есть какую попало пищу, а тебя от плохой пищи мутит!

Дочь убеждала. Мать не уступала. В спор ввязывался Петр.

– Мама! – кричал он и, как всегда, криком и возмущенными жестами маскировал свою безграничную любовь к матери: – Мама! Ты все еще продолжаешь мыслить по-старому: все для других да для других! Надо же тебе когда-нибудь и о себе позаботиться! Пойми же, наконец, что это старый режим!

– Ничего,– упрямо твердила старушка.– Пусть буду старорежимная. Лишь бы не подлая.

На другой день покупали для старушки стакан молока.

– Этот стакан молока для мамы! – грозным тоном домашнего диктатора предупреждал всех Петр, в особенности Васю и Нюню, заметив, какими волчьими глазами они смотрели на молоко.– Пусть мама из упрямства даже не пьет его, пусть оно стоит день, два, пусть прокиснет, но вы-то все-таки не прикасайтесь к нему! Поняли?

Все слушались Петра, не трогали молока, но и старушка тоже не пила его, убегая от него, расстроенная и испуганная, как от отравы. И молоко, простояв два дня, прокисало.

– Мама! – кричал тогда Петр, почти плача от отчаянья.– Ты же умрешь!