– Бабушка, это ничего,– мягко проговорил Вася, поглядывая на двери.– Я этим боком не буду поворачиваться к ней, и она ничего не заметит.

– Бабуля! – в то же время кротко молила Нюня.– А у меня голова не кудлатая?

И она доверчиво подставляла под взгляд бабушки, как подставляют под водопроводный кран, свою бесхитростную квадратную голову.

Но было уже поздно. Бабушка на мгновение совершенно исчезла из ее глаз, словно растаяла в воздухе, как дым, а в следующий момент уже стояла в противоположном конце комнаты, в объятиях приезжей.

– Над-дя!..– сквозь душившие ее слезы повторяла она.– Над-дя!.. Сколько лет!.. Сколько лет не видались!..

- Map-фа!..– отвечала ей теми же изнемогающими причитаниями гостья.– Мар-финь-ка!.. Двадцать лет!.. Двадцать лет не видались!..

Потом приезжая так же горячо здоровалась с остальными.

Целовалась она по-московски, трикратно, два раза крест-накрест, третий раз прямо. И во время ее поцелуев каждый из семьи Петриченковых почему-то всем своим существом чувствовал, что их страданиям пришел конец, что теперь-то они спасены и что тетку послал к ним сам бог. Как, однако, вовремя она приехала!

– А это… неужели это ваш Петр? – остановилась гостья перед постелью больного.– Что с ним? Он болен?

– Да,– мучительно произнесла Ольга, с состраданием вглядываясь в исхудавшее, темное, обросшее лицо брата.– У него сыпной тиф.

– У дяди Пети сыпняк! – звонкими голосами прокричали дети, сперва мальчик, потом девочка.

– Как же это он так заразился? – задала москвичка тот, не имеющий смысла вопрос, который обязательно задают люди, когда внезапно узнают о тяжкой болезни или смерти близко известного им человека.

– Очень просто,– вздохнула Ольга.

– Вошь укусила! – бодро объяснили дети, опять один за другим.– Вошь укусила, вот и готово!

И хозяева и гостья, сделав скорбные лица, встали стеной перед постелью больного. Петр смотрел на них с полным равнодушием, как будто не произошло ничего особенного.