Его отчеты были полны важных подробностей. Захар обладал цепкой памятью и запоминал всё — клички, особые приметы, отношения между участниками кружка… Студенты поручили ему передать забастовщикам кипу газет — и он передал, предварительно встретившись со своим покровителем из жандармского управления. Это был первый подвиг юного революционера: газеты разошлись по цехам. Через неделю бунтовщиков стали хватать по одному — кого дома, кого по дороге к заводу. И наличие антиправительственной прокламации в кармане оказывалось главным основанием для ареста и последующего сурового приговора.

Захар помнил каждый свой ход в этой игре. Его «подвиги» становились все опаснее. Он стал курьером, потом — боевиком. После первого убийства его перебросили сначала в Германию, потом в Англию. Он не боялся крови и спокойно шел на «острые акции». Захар всегда ощущал за спиной незримую поддержку Системы, и верил в свою неуязвимость. Только в последнее время его стало преследовать странное чувство — он уже не понимал, кому служит: Департаменту полиции или террору? Он стал слугой двух господ. Один господин был не лучше другого. И революционеры, и жандармы приказывали ему убивать. Захар знал — рано или поздно за кровь придется отвечать. Раньше-то он об этом не думал, но теперь, когда стукнуло тридцать, пора было перейти к мирной жизни…

Наконец у обочины остановился фиакр, из-за полога показалось раскрасневшееся лицо Петра Ивановича, и Захар забрался в карету, укрывшись воротником от взглядов извозчика. Петр Иванович похвалил его за расторопность, а потом сказал, что его письму не может быть дан ход. Больше того, вопреки установленному порядку, это донесение не было занесено в реестр тайной корреспонденции и по прочтении было немедленно уничтожено. «Надеюсь, ты не в обиде», — добавил Петр Иванович. Захар не обиделся. Бумагу можно сжечь, но, если бы потребовалось, он легко бы восстановил написанное, слово в слово. Даже теперь, спустя три года, он помнил каждую строчку того письма, выстраданного бессонными ночами.