- Пусти хвост, сатана! - кричал Аузен. - Мало она тебе шесть пудов несет, так ты еще примостился? Иди на тропу!

Брось хвост - у нее паралич зада будет!

Лошади с вьюком двигались прыжками, отчего вся тяжесть вьюка била их по крупу и заставляла ежеминутно оседать на задние ноги. Люди дышали, как лошади, широко раскрыв рот и останавливаясь через пять шагов.

- Ну, вот так, - сказал Аузен, - растянулись на семь верст, - где хобот, где колеса, где лобовая часть - подет разбери. До ночи не разберемся.

- А ночь - вот она. - Военком плеснул рукой в сторону облаков, - Вот где уже ночь, под колени влезла уже...

- Хорошо, что не в бой идем, - отвечал Аузен и снова закричал под гору: - Кто там рысит? Трусцой идти! Не сметь рысить! Передавайте дальше: не сметь рысить!

- Дай дорогу! - закричали снизу, и пехота расступилась.

Пехота садилась выше тропы и гудела.

- Заморились, - сказал Ефремов, - заморились работнички. Ничего не поделаешь. Скоро ночлег.

- Где ночлег? - спросил Кононов, беря из рук комбата кисет с махоркой.

- На перевале, по расписанию, - не моргнув глазом, ответил Ефремов.

- Та-ак, - протянул Кононов, - на перевале? В снежки играть?

- В снежки не играть, - отвечал с деловитой яростью комбат, - а ты, военком, суди сам. Вниз не стянемся благополучно: темнота, измотали людей и лошадей. Куда пойдешь, что скажешь? Смотри, что делается.

- Дай дорогу!

Задние вьючные лошади проходили мимо обезноженной пехоты тихим, рабским шагом. Ударил колючий и холодный дождь. Смесь людей, камней и животных потемнела еще больше. Ночь подходила вплотную.

Серая лошадь первая сорвалась с узкой тропы. Щебень хрустел и трещал под ее перевертывающимся телом. Красноармеец прыгал за ней, не выпуская повода. Он кричал и прыгал, утопая в рыхлом щебне по колено. Лошадь остановилась и лежала, дрожа на выступе, ощерившемся и непрочном, не думая вставать. Красноармеец потянул повод на себя. Лошадь встала дрожа и пошла наверх, спотыкаясь и кося глаза на пропасть.