Красноармейцы стояли кучками, прижавшись друг к другу.

Батарейцы согревали руки, заложив их под гривы, о горячую шею лошадей. Сесть на снег никто не решался. Предстояло простоять бесчисленное множество часов до утра. После шквала наступила особая горная тишина. Ни куст, ни травинка не шевелились, потому что их не было на всем просторе перевала.

Камень и снег окружали людей. Ночлег не имел права на это мирное определение часов, отведенных под отдых.

Аузен бродил между лошадей, кутаясь в бурку. Он трогал спины лошадей, и темнота съедала его искривленный рот и почти испуганные глаза.

- Потертости, старшина, - говорил он, - нагнеты на холках - на что похоже? Попоны кладут неправильно. Спустимся с горы - взгрею, старшина.

Электрическим фонарем он освещал дрожащие лошадиные ноги, он нагибался, как ветеринарный фельдшер.

- Засечки, старшина, - почти шепотом говорил он, - венчики побиты: как вели - на хвостах мастера ездить... Спустимся с горы - взгрею.

- Камней много, - отвечали из тьмы, - по каким местам шатались - ни тебе моста, ни тебе дороги, все вброд, все вброд; камни - тоже несчитанные. И людям трудно.

Аузеи отвечал во тьму с вызовом в голосе:

- И людям трудно, товарищи! А как мы воевали в Дагестане? Пятнадцать человек пушку держали - на канатах держали. На двадцать седьмом выстреле, как сейчас помню, трах - ни каната, ни пушки. Три версты пропасть, и летела та пушка со скалы на скалу, пока не угробилась. И висит до сих пор дулом вверх, старшина. Люлька к черту...

- Мы все тут будем дулом вверх, - сказали из тьмы, - сдохнем к утру. Ни стать, ни сесть...

Аузен слушал молча.

- Товарищ начальник, - сказал стрелок Курков, мотаясь в неладной, задрипанной своей шинели. - Я в Хунзахе месяц сидел, вику ел с кониной в Первом Дагестанском, - а тут тяжелыне. Сами рассудите - ни пня, ни огня...