Он ненадолго задумался, словно мысль о дальнейшей судьбе розы пришла ему в голову впервые, потом заключил:

– Отдам ее какому-нибудь пахарю.

На сей раз Анн удержался от каких-либо вопросов, хотя это неожиданное заявление и сбило его с толку. Впрочем, он заметил, что брат Тифаний и Изидор Ланфан удивлены не меньше его, однако хранят почтительное молчание…

Анн не слишком хорошо понял, как очутился вечером в своей постели. Хмель и испытанное за день волнение начисто лишили его всякого чувства реальности. Только оказавшись в тишине и темноте, он попытался навести порядок в мыслях и осознать, что же с ним произошло.

Ему не хватало слов, чтобы выразить свое счастье. Слова Рождественской мессы исполнились, но касательно его самого! Это он – божественное дитя, которому цари во всем своем величии явились принести дары. Это ему, словно Искупителю, обещаны блестящее будущее, победа и слава!

Анн де Вивре еще долго размышлял и вынужден был признаться себе, что одна вещь его все-таки смущает. Волки, которых он должен полюбить. Для ребенка своих лет Анн вовсе не был боязлив и никогда не боялся волков, но одно дело – не бояться, и совсем другое – любить!.. Тем более что они как-то не вязались со всем остальным. Кроме этих волков, все прочее великолепно согласовывалось между собой: Людовик Святой, крестоносец Эд, львиные головы на песке пустыни, героический перстень со львом, белая лошадь для благого рыцаря… При чем же тут волки?

Анн долго ломал голову, но усталость и вино, в конце концов, одолели. Мальчик смирился и оставил размышления, решив подумать напоследок перед сном только о самом прекрасном из того, что случилось с ним в этот день: о Стелле. Он был уверен, что у его таинственного противника конь черный. На этом умозаключении он и заснул.

***

Утром Анн еще спал, и замок пробудился без него.

Родовое гнездо Вивре было полностью перестроено самим Франсуа. Довольно скромное по размерам, оно было сооружено с большим вкусом и изобретательностью.