— Рассказывай кому другому! Ты мне глаза не замазывай. Я твои делишки знаю.

— А я твои! — заорал староста.

— Ну, коли знаешь, — вспылил писарь, — то вот мы ими и займемся, ты моими делишками, я — твоими, а там что бог даст!

После этого староста с писарем совсем перестали разговаривать, будто и знакомы никогда не были.

Поссорился староста и с лавочником Йовой. Спрашивает он его как-то:

— Ты Анике в долг товары давал?

— Давал, — отвечает Йова.

— А в книгу ее долг записывал?

— Нет, — говорит Йова.

— Еще бы! Ты ей долг в другое место записывал, куда порядочному торговцу записывать долги не положено. Полюбуйся теперь, что из твоей записи родилось. Ступай за своим ребенком!

— А при чем тут я? — возмущается лавочник.

— А кто же еще? Сам признаешься, что давал ей так… в долг!…

— Давал, но я это… Просто у меня доброе сердце.

— Раз у тебя доброе сердце — вот и бери ребенка. Твой он!

— Знаешь что, староста, — не вытерпел и лавочник, — если на то пошло, отец ребенка известен. Твоя власть посильнее моего кредита.

— Чтоб я больше этого не слышал! — взорвался староста.

— И не услышишь, я это уездному начальнику на следствии скажу! — кричал лавочник. Староста не остался в долгу и выругал его словами, какими, по известному национальному обычаю, начальство обкладывает граждан.

С того времени лавочник со старостой не то что не разговаривали, не здоровались даже. Прослышав об этом, батюшка стал на сторону старосты и тоже поссорился с лавочником, а днем позже вспыхнула ссора между попом и старостой. И ссора эта была весьма нешуточная.

Пришел староста к батюшке и начал разговор спокойно, по-дружески:

— Пришел я к тебе, батюшка, посоветоваться: как быть с этим?

— С чем?

— С безобразием, что творится в селе.

— А какое мне до этого дело? Эта забота не моя, а твоя. Пусть у каждого голова за себя болит!