— Обидел ты меня, писарь, совсем обидел. Хромает, не хромает… Не в коне дело, во мне! Да я своему коню все четыре ноги перебью, лишь бы между нами обиды не было.

Тут вмешался батюшка.

— Сдается мне, писарь, что ты не прав, — хромает ведь конь, а не староста…

— Что же, мне на старосте ехать верхом?

— Бог с тобой, но зачем из-за лошади человека обижать?

— Ну, ладно, ладно, возьму коня! Чтоб без обиды было, — согласился писарь.

Староста воспользовался снисходительностью писаря и совсем ласково спросил:

— А не сказал бы ты нам, писарь, чего тебе надобно в городе? Купить чего хочешь, или развлечься, или, может, пойдешь к уездному начальнику?

На последнем слове староста сделал ударение и бросил многозначительный взгляд на батюшку с лавочником.

Писарь промолчал.

— Почему бы тебе, — продолжал староста, — не сказать мне, как брату, как старосте, наконец, что у тебя за дело к начальнику?

— Это в свое время себя окажет! — ответил писарь своим любимым присловьем.

— Окажет-то оно окажет, а ты бы мне все-таки сказал по-свойски…

Батюшка со своим ораторским даром снова пришел старосте на помощь.

— Тяжелые времена, брат мой, наступили. Искренность в людях исчезла, злоба воцарилась. А ведь на искренности зиждется и семья, и община, и государство…

— Знаю я, поп, к чему ты клонишь! — перебил его писарь.

— Ну, а знаешь, так тем лучше! — подхватил батюшка. — Скажи тогда сам, хорошо ли нам ссориться и чураться друг друга в такое время, когда только вместе и можно справиться с нашими заботами. Мы вот, как видишь, помирились и тебя тоже очень уважаем и любим. Чего же ты чураешься нас?

Писаря всерьез тронули батюшкины слова, он посмотрел внимательно на батюшку, старосту и лавочника и увидел, что они и в самом деле озабочены и огорчены. Разжалобился писарь, чуть не роднёй они ему показались. Подумал он, подумал и сказал старосте: