— Вот она, осока…

— Да, это именно она…

— Скоро уже будем на месте…

Подул плотный и какой-то бесшумный ветер. В нос и глаза ударил вяжущий запах. Аромат священной осоки. Дыхание перехватило; жара становилась все сильней и сильней. Душно — просто невмоготу. В извилинах и впадинах воздух, захлебываясь солнцем, умирал.

Свернув у излучины реки, мы неожиданно наткнулись на Мигеля: став на четвереньки, он пил воду из прозрачного, едва заметного среди кустов ручейка. Рядом с хозяином сунула в ручей свою мордочку и Рана. Бисонте погрузил в воду красный, как гранат, язык и лакал, словно норовил ее рассечь. В ручье покачивалась его вязкая слюна. Глаза мальчика и собак, преломляясь в водяных кристаллах, двоились, множились, дробились.

Странно выглядел Мигель, когда он на четвереньках пил воду, вытекающую из поросшей травой горы… Мне уже не раз приходилось видеть, как он пьет, смакуя, смеющиеся слезы земли… Он был похож на какое-то древнее чудище, и этот образ, возможно, выражал самую суть его природы, его земной дух, его привязанность к земле. Томимый жаждой и жаром крови, Мигель согнул ноги, словно гомеровский герой, и простер руки вперед, опираясь ими о берег. Долго, с восторгом, с закрытыми глазами, глотками, смаковал он холодную воду. Усилив образ, можно было представить: Мигель опирается о землю двумя рядами колонн, а они образуют некое подобие триумфальной арки. Мигель словно бы становился символом всего, что выходит из земли через растения и возвращается в нее через руки человечьи…