Ваша замученная спешкой Джуди АББОТ.

26 марта.

Уважаемый мистер Смит!

Вы не отвечаете ни на один вопрос и не выказываете ни малейшего интереса к тому, что я делаю. Вероятно, Вы — самый отвратительный из отвратительных попечителей, образование же мне даете не потому, что я Вам хоть как-то важна, а из чувства долга.

Я ничего не знаю о Вас. Я даже не знаю Вашего имени. Очень неприятно писать не кому-то, а чему-то! Ничуть не сомневаюсь, что Вы бросаете мои письма в корзинку, даже не читая их. Отныне буду писать Вам только о работе.

Переэкзаменовки по латыни и геометрии состоялись на прошлой неделе. Обе я выдержала и теперь свободна.

Ваша Дж. Аббот.

2 апреля.

Дорогой длинноногий дядюшка!

Я — низкий человек!

Пожалуйста, забудьте о том письме, которое я послала Вам на прошлой неделе — мне было так плохо, одиноко, и горло болело. Я и сама не знала, а у меня начинались и грипп, и ангина, и масса всяких хворей. Сейчас я в больнице уже шесть дней. Сегодня первый раз мне позволили сесть и взять перо в руки. Главная сестра — очень строгая. Я все время думаю о Вас, и не поправлюсь, пока Вы меня не простите.

Представьте, как я выгляжу в компрессе, с кроличьими ушами. Неужели Вам меня не жалко? У меня распухли железки под языком. Целый год изучала физиологию и не знала, что они там есть! Какая тщета — образование!

Больше писать не могу, слабею, если не ложусь. Пожалуйста, простите меня за наглость и неблагодарность! Меня плохо воспитали.

Любящая Вас Джуди АББОТ.

Больница, 4 апреля.

Дорогой длинноногий дядюшка!

Вчера в сумерках, когда я сидела, смотрела на дождь и страшно тосковала, вошла сестрица с большой белой посылкой на мое имя, а там лежали прелестнейшие розовые бутоны. Еще прелестней было то, что там лежала и карточка с очень любезным посланием (почерк — странный, с обратным наклоном, но очень решительный).