КОЛЛИНЗ. Поверьте, мне по душе ваше стремление противопоставить губительному воздействию порока благотворное влияние благородных поступков. Но губернатор, боюсь, что без раствора, название которому страх, ваше здание рухнет.

ФИЛЛИП. Разве эти люди больше не боятся плетей?

КОЛЛИНЗ. Джон Арскотт уже получил сто пятьдесят плетей за нападение на офицера.

ТЕНЧ. После ста плетей обнажаются кости лопаток. А где-то между двумя с половиной и пятью сотнями вы, можно сказать, приводите в исполнение смертный приговор.

КОЛЛИНЗ. Недостаток такой казни состоит в том, что это медленная смерть, момент ее наступления неуловим, и, следовательно, она не может служить устрашающим примером для каторжников.

ФИЛЛИП. Гарри?

БРЮЕР. Каторжники смеются во время казни. Они их уже столько перевидали.

ТЕНЧ. Я бы сказал, это их любимая потеха.

ФИЛЛИП. Возможно потому, что ничего лучшего мы им предложить не смогли.

ТЕНЧ. Возможно, нам следует построить для каторжников оперный театр.

ФИЛЛИП. Для нас с вам опера - привычное удовольствие. Все эти вещи были доступны нам с детства. Ведь людей образованных и сведущих от природы не бывает. Дайте-ка мне ружье.

КОЛЛИНЗ. У нас и книг-то здесь нет, не считая нескольких Библий и парочки каких-то пьес. А посему вернемся лучше к нашим прямым обязанностям, которые состоят в том, чтобы наказывать преступников, а не просвещать их.

ФИЛЛИП. Кто эти приговоренные, Гарри?

БРЮЕР. Томас Баррет, семнадцати лет, сослан на семь лет за кражу овцы.

ФИЛЛИП. Семнадцать лет!

ТЕНЧ. Это лишний раз доказывает, что преступные наклонности БЫВАЮТ врожденными.

ФИЛЛИП. Ничего это не доказывает.

ГАРРИ. Джеймс Фримэн, двадцати пяти лет, ирландец, сослан на четырнадцать лет за убийство моряка на верфи Шедвэлл.

КОЛЛИНЗ. Удивительно, что его не вздернули за это еще в Англии.