– Какому дружку? С усами или без? – спрашиваю.

– Очень умному, но очень аккуратному, – смеется полковник, машет рукой, и вводят длинного такого, тощего, в очках – не Алиева, слава Богу.

А он, не гляди что в очках, злой видно. Орет:

– Не имеете права! Я с ним не поеду! У него желудок больной! Я буду ходатайствовать!

А я ему говорю:

– Не гони на мой желудок. Я в детстве подшипник переварил.

– Он еще и идиот! – взвизгнул длинный. Да так громко, что меня опять выворотило. На этот раз на полковника.

– В приемник! – загудел полковник. – В нагрузку к тормозу.

Ему докладывают:

– Нам так и не удалось выяснить, как тормоза зовут.

– Назовите пока в приписных Федей, у него морда толстая, ему подойдет! – махнул рукой начальник и пошел мундир застирывать.

Нас с тощим вывели из кабинета сначала в зал, потом в коридор, а потом уж в приемник. Там мы обнаружили сидящего у стены мордоворота. Хмурый такой, как бобр.

Я его спрашиваю:

– Тебя как, Федя, зовут?

Тут произошло чудо. Федя минуты три пожевал губами и дамским грудным голосом сказал:

– Меня зовут Анатолий Васильевич Пестемеев. Я слесарь-инструментальщик четвертого разряда.

– А чего ж ты им-то имя не называл? – поинтересовались мы.

Он глубоко задумался, да так глубоко, что мы надежду потеряли. Наконец, он опять пожевал и ответил:

– Че баловать!? Пусть документы ищут. Сами потеряли.

К вечеру нашли Федины документы у медбрата, а чуть позже за нами пришел покупатель-прапор. С огромной головой, и от него так воняло перегаром, что меня опять чуть не стошнило.

Новые друзья, щурясь от солнца, выходят из распределительного пункта, вслед за ними воровато выглядывает мятое лицо прапора.

Дикий прапор и Сирена.

– Товарищи призывники, – сказал прапор. – Надо понимать всю глубину наших глубин. Короче, поехали.