Дмитрий спросил:

– А в Новгороде, сказывают, грек Феофан у Спас-Преображенья работает.

Много его похваляли.

– Слыхивал, – сказал Бренко, – он церкву Федора Стратилата расписал.

Легко пишет. Черту с чертою не сводит, а образы как бы воздухом объяты либо ладанным дымом окурены. Так легки.

– Надо и его на Москву перезвать. Надо все лучшее со всея Руси в Москву брать.

– Перезовем, Дмитрий Иванович!

Отрок от княгини пришел звать к трапезе.

Большой, тяжелый, Дмитрий мгновенно, как взмах крыла, поднялся:

– Пора уж!

Они пошли. В трапезную гридню вели сложные переходы. Любы княжескому сердцу витые пути.

Гридня была застлана попросту – ряднами. Утварь на столе деревянная, разрисованная – и солило, и солоница, и брашно. Чужих сотрапезников не было, и княгиня вышла полдневать с мужем. Один Бренко в родстве не был, но, видя его каждый день при муже, привыкла княгиня считать сего боярина за своего – с Дмитрием рос, вместе гнезда разоряли.

Отроки служили в белых рубахах до колен, в белых исподниках, босые не для чего летом сапогами топать.

Поднесли каждому таз, полили из ордынского кувшина на руки, подали полотенце, расшитое красными павами. Бренко задержал шитье.

– На такое рукоделье суждалки искусны.

Дмитрий повернулся к нему:

– Ты, я вижу, дела женских рук по всей Руси сведал?

И вдруг покосился на Евдокию. Но она потчевала Боброка и не вникала в их разговор.

– А насчет Суждаля ты верно понял. Это Овдотьин рушник, оттоль привезен.

– День нонече хорош! – сказал Владимир.

– А любо было бы в такой денек утеху срядить, – отозвался Бренко. Время марно, воздухи легки. Славно было бы в лесах лося взять, плечи размять.

– Думаешь, от охотницких утех у князя твоего чрево убудет? засмеялся Дмитрий Иванович.

– У меня б за Кудриным! Хороши леса!

– По всей Москве таких лосей нет, как на Сетуни, – сказал Боброк. Невидная речка, а добычлива. Намедни пастухи двух косуль видели небывалых – рога как у туров, а ноги оленьи. Туда и свейские олени заходят, седые.