Допив вторую рюмку, она примет пару таблеток аспирина. Еще пара рюмок, еще пара таблеток аспирина, и это поможет ей продержаться сегодня.

В огромном доме на Восточной Березовой, едва войдя в парадную дверь, ты увидишь что-то похожее на граффити. Твоя жена, она тащит по полу наволочку с трофеями, и тут замечает это – какие-то каракули на внутренней стороне двери. Карандашные метки, имена и даты на белой краске. На высоте колена и выше ты видишь прямые, короткие темные черточки, и вдоль каждой черточки – имя и число:

«Табби, пять лет».

Табби, которой теперь двенадцать, с ее боковыми морщинами угла глазной щели от постоянного плача.

Или: «Питер, семь лет».

Это – ты, семилетний. Маленький Питер Уилмот.

Другие каракули говорят: «Грейс, шесть лет», «восемь лет», «двенадцать лет». Они дорастают до Грейс, семнадцатилетней. Грейс с ее обвисшими брыльями подбородочного жира и глубокими платизмами вокруг шеи.

Звучит знакомо?

Хоть одно мое слово звонит в колокольчик твоей памяти?

Эти карандашные черточки, гребень приливной волны. Годы: 1795… 1850… 1979… 2003. Старинные карандаши были тонкими палочками из смеси воска и сажи, обвитыми ниткой, чтоб не пачкались руки. До их появления на двери – лишь зарубки и инициалы, вырезанные в толстом дереве и белой краске.

Многие другие имена на внутренней стороне двери – ты их не знаешь. Герберт и Кэролайн и Эдна, куча незнакомцев, что жили здесь, росли, исчезли. Младенцы, потом дети, подростки, взрослые, потом мертвецы. Твои кровные родственники, твоя семья, но – незнакомцы. Твое наследство. Исчезли, но не исчезли. Забыты, но по-прежнему здесь, чтобы их нашли.

Твоя бедная жена, она стоит прямо за парадной дверью, глядя на эти имена и даты в последний раз. Ее имени нет среди них. Бедное белое отребье Мисти Мэри, с ее шершавыми и красными руками и розовым скальпом, видным сквозь волосы.

Она глядит на всю эту историю, на традицию, которая, как ей всегда казалось, должна оберегать ее. Законсервировать ее, навеки.