Нынешнее состояние для нее не характерно. Она не пьяница. В том случае, если кому-то нужно напомнить: она в состоянии сильного стресса. Ей сорок один злоебучий год, и теперь у нее нет мужа. Нет университетского диплома. Никакого реального опыта работы, если не считать вылизывания туалетов… нанизывания на нитку клюквы для рождественской уилмотовской елки… Все, что у нее имеется, – ребенок и свекровь, которых нужно содержать. Полдень, и у нее четыре часа на то, чтобы упаковать все ценное в доме. Начиная со столового серебра, живописных полотен, фарфора. Все, что они не могут доверить арендатору.

Твоя дочь Табита спускается с верхнего этажа. Двенадцати лет от роду, и она прихватила лишь маленький чемоданчик и обувную коробку, стянутую резинками. В них явно нет никакой ее зимней одежды или сапог. Она упаковала лишь полдюжины сарафанов, джинсы и свой купальный костюм. Пару сандалий да теннисные туфли – те, что сейчас – на ней.

Твоя жена, она хватает ощетинившуюся модель античного корабля, паруса жесткие и пожелтевшие, такелаж тонкий, словно паутина, и говорит:

– Табби, ты знаешь, а ведь мы не вернемся.

Табита стоит в передней и пожимает плечами. Она говорит:

– Бабуся сказала, вернемся.

Бабуся – так она зовет Грейс Уилмот. Свою бабушку, твою мать.

Твоя жена, твоя дочь и твоя мать.

Три женщины твоей жизни.

Запихивая в наволочку серебряную, установленной пробы, подставку для гренков, твоя жена вопит:

– Грейс!

В ответ – только рев пылесоса откуда-то из глубин огромного дома. Из зала, а может, с застекленной террасы.

Твоя жена тащит наволочку в столовую. Хватая хрустальное блюдо для складывания костей, твоя жена вопит:

– Грейс! Нам нужно поговорить! Сейчас же!

На внутренней стороне двери имя «Питер» маячит на той высоте, на какой и должно быть, если твоя жена все правильно помнит – чуть выше, чем могут дотянуться ее губы, когда она стоит на цыпочках в черной паре туфель на шпильках. Написанные там слова гласят: «Питер, восемнадцать лет».