Другие имена, Уэстон и Дороти и Элис, выцвели на двери. Заляпаны отпечатками пальцев, но не закрашены. Реликвии. Бессмертные. Наследство, от которого она вот-вот откажется.

Вращая ключ в замке шкафчика с полками, твоя жена откидывает голову и вопит:

– Грейс!

Табби говорит:

– Что не так?

– Этот чертов ключ, – говорит Мисти, – никуда не годится.

И Табби говорит:

– Дай я посмотрю.

Она говорит:

– Расслабься, мама. Это ключ, чтоб заводить дедулины часы.

И где-то там, внутри дома, рев пылесоса смолкает.

Снаружи, машина катит вдоль по улице, медленно и тихо, водитель склонился над баранкой. Темные очки сдвинуты на лоб, он вертит головой по сторонам, высматривая, где припарковаться. Написанные по трафарету на борту его машины, слова гласят: «Силбер Интернэшнл – Съезди За Границу Самого Себя».

Бумажные салфетки и пластмассовые чашки прилетают с пляжа вместе с низким рокотом и словом «ёб», положенным на танцевальный бит.

Рядом с парадной дверью стоит Грейс Уилмот, пахнущая лимонным маслом и воском для пола. Копна приглаженных седых волос немного не дотягивает до отметки ее роста в пятнадцать лет. Доказательство того, что она усыхает. Ты мог бы взять карандаш и сделать отметку над ее головой. Ты мог бы написать: «Грейс, семьдесят два года».

Твоя бедная, полная горечи жена смотрит на деревянный ящик в руках у Грейс. Блеклое дерево под пожелтевшим лаком, латунные уголки и шарниры потускнели почти до черноты; у ящика есть ножки, которые раскладываются, превращая его в мольберт.

Грейс протягивает ящик, крепко зажатый в ее посиневших, неуклюжих руках, и говорит:

– Тебе понадобятся эти штуки.

Она встряхивает ящик.

Окоченевшие кисточки, старые тюбики ссохшейся краски и обломки пастели громыхают внутри.

– Чтобы начать рисовать, – говорит Грейс. – Когда придет время.