После чтения "Заратустры" я отпустил баки, покрывшие щеки, и отрастил, как у женщины, свои смоляно-черные волосы. Ницше пробудил во мне идею Бога. Но образа, которым он заставил меня восхищаться и которым я стал, было довольно, чтобы моя семья отвернулась от меня. Отец изгнал меня за чрезмерно усердное изучение и слишком буквальное следование атеистическим и анархическим учениям его книг — оттолкнул, ибо не мог вынести моего превосходства над ним в чем бы то ни было, особенно с тех пор, когда мои проклятия стали ядовитее его.

Четыре года, предшествовавшие моему изгнанию из семьи, ушли на неуклонное и крайнее "духовное падение". Для меня эти четыре года были поистине ницшеанскими. В этот период я попал в тюрьму в Героне, за то, что одна из моих картин, показанных на осенней выставке в Барселоне, была отвергнута за непристойность, за то, что я писал подписанные мной и Бюнюэлем оскорбительные послания ученым и всем известным людям Испании, в том числе нобелевскому лауреату Хуану Рамону Хименесу. В большинстве случаев эти выпады были совершенно незаслуженными, но я таким способом надеялся утвердить свою "волю к власти" и показать, что неуязвим для раскаянья. Воплощением супермена для меня стала женщина — суперженщина Гала.

Когда сюрреалисты увидели в доме моего отца в Кадаке картину, которую я только что закончил и которую Поль Элюар назвал "Мрачная игра", они были шокированы наличием в изображении непристойных анальных элементов. Особенно протестовала против моей работы Гала, протестовала с отталкивающей горячностью, которую с тех я пор обожаю. Я был готов присоединиться к сюрреалистическому движению. Я основательно изучил, проанализировав до мельчайших подробностей, их лозунги и сюжеты.