Я усвоил, что точка должна фиксировать идею спонтанно, без вмешательства рационального, эстетического или морального контроля. И теперь, когда я с самыми добрыми намерениями собрался войти в состав группы, они решили ограничить меня, как это уже случилось в моей семье. Гала первая предостерегала меня, что среди сюрреалистов на меня будет наложено такое же вето, что и всюду. И говорила, что в конечном счете все они буржуа. Моя творческая мощь, предрекала она, позволит мне держать дистанцию по отношению ко всем художественным и литературным движениям. Прислушиваясь к голосу своей интуиции, которая в то время была точнее моей, она говорила, что оригинальность моего метода параноико-критического анализа позволила бы любому из сюрреалистов организовать самостоятельную школу. Мой ницшеанский динамизм мешал прислушаться к Гала. Я категорически отказывался считать сюрреалистов очередной литературно-художественной группировкой. Я верил, что они способны избавить человека от тирании "практического, рационального мира". Я намеревался стать Ницше иррационального. Последовательный рационалист, я знал, чего хочу. Я не собирался подчиниться иррациональности, ее нарциссизму и пассивности, в которых погрязли другие. Я был занят как раз совершенно противоположным: боролся за преодоление иррационального. В то время иррациональное начало завладело моими друзьями; как и многие другие, включая Ницше, они поддались романтической слабости.

Освоив, наконец все, что было опубликовано сюрреалистами, вдохновленный Лотреамоном и маркизом де Садом, вооруженный иезуитской добродетелью, я вошел в группу с решимостью стать как можно скорее ее лидером.

Я воспринял сюрреализм буквально, игнорируя дискуссии вокруг крови и экскрементов. С тем же усердием, с каким я старался стать законченным атеистом, читая книги отца, я стал так прилежно изучать сюрреализм, что вскоре стал "интегральным сюрреалистом". До такой степени, что в конце концов был изгнан из группы, ибо был слишком сюрреалистом.