К этим размышлениям привело меня перечитывание предыдущих моих заметок. В них слишком много от лукавого, как говорили мы в недавнем прошлом, — эдакое самолюбование, разглядывание самого себя как бы со стороны. Обилие специальных медицинских выражений впервые заставило меня покраснеть. Ведь мог же бы я не называть опьянение эйфорией! Так нет же. И вместо того чтобы сказать— взаимосвязь, я говорю: корреляция.

Конечно, в современной медицине трудно обойтись совсем без греческих и латинских терминов. (В диагностике и фармакологии это было бы даже вредным.) Но многие мои коллеги не только по-пижонски смакуют латынь, но и прикрывают этой терминологией свою профессиональную несостоятельность. Такой пижон в белом халате даже обычную повышенную потливость называет гипергидрозом. Больной, услышав это звучно-таинственное слово, потеет еще больше. И… с почтением пучит глаза на ученого эскулапа. В современной медицине почему-то исчезла взаимная откровенность между лечащим и больным. Они словно противопоставлены друг другу. Оба зачастую хитрят, то и дело ожидая взаимных подвохов, и выигрывает от этого только болезнь. Или я ошибочно расширяю особенности своей работы на всю медицину? Может быть. Но мне хорошо известно, что многие терапевты по своему психологическому поведению с больными мало чем отличаются от психиатров. Болезнь для них тождественна личности. Вернее, личность вообще игнорируется. Но, с другой стороны, попробуй-ка не игнорировать личность, если за смену врач принимает три-четыре десятка пациентов!

Другая беда нынешней медицины, как мне кажется, в том, что мы слишком активно дифференцируемся. Все и вся специализируется почем зря. Иногда больного пасуют друг другу, как волейбольный мяч.

Моя, для многих странная, профессия также рождена временем. Еще во времена доктора Чехова ее практически не существовало. Но что же это за люди, ради которых я шестнадцать лет, то есть две трети своей жизни, протирал штаны? Вот один из субъектов этой категории. Делаю почти дословную выписку из медицинской карточки.