Я вполне мог отказаться от больного, поскольку на отделении и так имеется десять человек «сверх штата». Но меня насторожила готовность В. завладеть пациентом. Я не очень-то доверяю дамам из медвытрезвителя. Между тем директива Минздрава № 04–14 не была в этом случае выполнена. В. не имел права единолично решать, принадлежит ли пациент к категории душевнобольных. Когда я сказал об этом, В. секунду с прищуром смотрел на меня, потом улыбнулся и произнес: «Пожалуйста! Кто бы возражал… С удовольствием отдам его вам». И добавил, уже уходя: «Через три дня вы попросите меня взять его обратно». Я сказал: «Это решит консилиум». — «Никогда не Думал, что вы такой формалист, — сказал он. — Консилиум решит то же самое». — «Я в этом не уверен», — сказал я. «Спорим?» Обвиняя себя в легкомыслии, я сунул руку в его мягкую, но какую-то холодно-безжизненную ладонь… Он ушел, а я вызвал старшую сестру. По ее словам, больной Зорин вел себя очень странно. Ехидничал, на вопросы не отвечал. Утром отказался принимать пищу, все время просит вернуть ему одежду и документы. Требует вызвать на отделение главврача.

9 августа.

Сегодня после обхода я пригласил к себе больного Зорина и попросил старшую сестру оставить нас вдвоем. Конечно же я совершил ошибку. Надо было хотя бы придумать предлог, чтобы отослать ее. Так мы лишаем себя союзников: женщины на работе никому не прощают даже таких ерундовых случаев.

Я сообразил это уже после того, как она, обиженно шевельнув плечами, вышла из кабинета.

Передо мной сидел плотный рыжеватый человек среднего роста и средних лет. Вначале лицо его и фигура показались мне совершенно бесцветными. Но чем больше я приглядывался к этому лицу, тем заметнее становилась его выразительность, по-видимому угнетенная недавним приемом алкоголя. Я сказал больному, кто я такой. И тотчас сделал вторую за это утро непростительную ошибку, обратившись к нему со словом «больной». Он возмущенно вскочил. Впрочем, наш диалог стоит записать полностью.