Я. Конечно.

Он. Что же для этого нужно?

Я. Остаться у нас на несколько дней. Позволить вас обследовать.

Он. Я не хочу быть подопытным кроликом. Тем более у вас, в вашей больнице! Понимаете?

Я. Понимаю. Но как же я вам докажу, что вы больны? Покажемся специалистам, сделаем анализы.

Он. Что ж, анализируйте. Но я требую выписать меня! Сразу же! Если даже я алкоголик! То есть душевнобольной — с вашей точки зрения.

Я. Нет, я не считаю алкоголизм душевной болезнью.

Я пообещал, что выпишем его сразу после обследования. Предложил ему сигарету. Оказывается, он курит только «Беломор», причем ленинградской фабрики Урицкого. Я проводил его. Санитар пропустил больного на отделение и закрыл дверь. Ключ дважды повернулся в замке. Во мне же слегка шевельнулось сомнение в правильности диагноза. Но у него же ясно выраженный тремор, движения плохо координируются! Многие признаки второй стадии заметны даже без специального осмотра. Неужели я ошибаюсь?

12 августа.

Я не знаю, можно ли с полным правом называть болезнью обычную ятрогению. Человеку в современном мире свойственно бояться врача и всего того, что связано с больницей. Атмосфера неустойчивости и страх за собственное здоровье обычно проецируются на личность врача. Врачу необходимо быть другом или хотя бы близким знакомым пациента, чтобы тот на сто процентов доверял ему. Но это утопия. Врач не может быть другом каждого, кто пришел на прием. Почему я, в ущерб остальным, должен так долго возиться, например, с этим же Зориным?

Как я и предполагал, его соматическое состояние отнюдь не блещет. Странно, что люди даже с высшим образованием совершенно невежественны в медицинских вопросах. Они не понимают такой простой истины: алкоголь — это яд и, как любой другой яд, вызывает отравление. У Зорина увеличена печень, заметны значительные изменения в сердце, поражены суставы. Когда я сказал ему, что все это результат длительной интоксикации алкоголем, он скептически хмыкнул.