В   глубине  души  он  считал  человечество  бесполезным   и   что  род человеческий ни  на  что  не годен,  разве  что  в  качестве подходящих тел, которые  могли бы ему позировать как модели. Тот факт, что  они притворяются живыми, вызывал у него скуку и отвращение. Его раздражение доросло  до такой степени, что у него  появилась привычка  выпивать намного  больше,  чем  это нужно и обычному человеку. Физически он был гораздо крупнее и подхватил меня под  руку,  точно  полицейский, забирающий  в  участок.  Он  лил  мне в  уши нескончаемый поток  путаных  воспоминаний, каждое  из  которых казалось  ему невероятно радостным.

     Я злился  только полминуты;  потом расслабился и начал  почти засыпать, убаюкиваемый его потоком слов.  Удивительный  человек,  девять десятых всего времени  похожий  на  слабоумного,  и  все-таки  за  всем  этим  можно  было разглядеть искры гениальности, озаряющие глубокую ночь его ума. Я понятия не имел,  куда  он меня тащит.  Мне  было  все  равно.  Я  был  окутан  сном  и проснувшись, обнаружил, что снова сижу в Кафе "Глициния".

     Старший официант как раз возбужденно описывал  моему компаньону, что за дивную картину тот пропустил.

     - Мсье Фордхэм едва не убили мсье Лорда, - булькал он, заламывая пухлые руки. - Едва не убили мсье Лорда.

     Нечто в  этой речи  разбудило  во  мне  непочтительность и я разразился истерическим хохотом.

     - Паршиво, - вымолвил мой спутник. - Паршиво! Этот Фордхэм тоже еще тот тип,  ничего не  может сделать  по-человечески.  Послушай, сегодня  ночью  я гуляю.  Ты пойди  и  будь умницей,  сходи  скажи  об этом всем  мальчикам  и девочкам... Пусть приходят и мы пообедаем.

     Официант достаточно  хорошо  знал,  о ком  шла речь,  и очень  скоро  я обменивался  рукопожатиями с совершенно  незнакомыми мне  людьми,  причем  с видом, подразумевающим  самую теплую и неистощимую привязанность. Компания и в  самом  деле  подобралась  весьма выдающаяся. Один  из мужчин  был толстый немецкий   еврей,   который   с   первого   взгляда   напомнил   мне   кусок консервированной  свинины,  слишком долго  пролежавшей летом в  неподходящем месте. Но чем меньше  он говорил, тем больше  делал; и деяния его составляли одно из величайших сокровищ рода человеческого.