Он понурил голову, как мальчик! Как провинившийся мальчишка!

— Я тебе не говорю, — сказал он, не поднимая головы (ах, какой гадкий спектакль!). — Я не говорю тебе: «Прости меня», потому что… Потому что мы сильно виноваты друг перед другом и вряд ли сумеем друг друга простить…

— Да, — сказала я, глядя на него снизу вверх (по-прежнему обнимала Тролля на полу). — Ты сильно виноват передо мной. И я тебя не прощаю.

Он криво усмехнулся:

— Меня прощать… Я с тобой хлебнул — во!

И сделал резкое движение ладонью по шее, словно отсекая собственную голову. Повернулся и ушел в кабинет, закрыл дверь.

Я не могла шевельнуться (точно как во сне со змеями!).

Минут через пятнадцать он вернулся, но уже с сумкой.

— Я сам поговорю с Нюрой, — сказал он. — Прошу тебя не вмешиваться.

Вот и все. Жизнь моя, как сказал поэт, иль ты приснилась мне?

Сказал и повесился. Значит, не приснилась.

Теперь о дочери.

Она странно отнеслась к отцовскому поступку. Через два дня после нашего «развода» (интересно, кстати, собирается ли он оформлять его юридически?) Нюра спросила меня:

— Мама, а вы с папой хоть когда-нибудь, хоть раз были счастливы?

— Конечно, — возмутилась я. — Очень были.

— Врешь, — жестко сказала она. — Не были. Я помню, что вы никогда не хотели больше детей. Я просила братика, а вы отмахивались.

— Не знаю, — сказала я. — Жизнь была непростая, вот и не хотели. Не знаю, не помню.

Все я помнила! Она, маленькая, кудрявая, требовала: «У Оли есть братик, почему у меня нет?»

А мы действительно отмахивались. У нас был формальный предлог: моя первая беременность (не хочу о ней сейчас!) так ужасно закончилась из-за предлежания плаценты. С Нюрой случилось бы то же самое, если бы это предлежание не обнаружили на третьем месяце и не положили меня на сохранение до самых родов. Потом сделали кесарево. Врачи говорили, что такая аномалия всегда может повториться, раз она уже два раза имела место.