- И что же там? Акулы?- со страхом спрашивала дебелая, подпоясанная платком тетка, сопровождавшая картошку.
Ни акул, ни морских драконов... Тьма. Вечная тьма.
Заметив за гурьбой слушателей Любу, то бишь Любовь Семеновну, поднимавшуюся по ступенькам на верхнюю палубу, парень сразу переключился на нее:
- Сколько делаете узлов?
- Какие еще узлы? У нас не узлы.
Пожалуй, она сочла его вопрос неуместным.
- Ну, а сколько миль?
- У нас не милями, у нас километрами... Семнадцать километров в час.
- Ха-ха-ха!- ему стало весело.- Километрами... Вот это да!
И уже окончательно, наперекор поучениям боцмана, называя ее теперь Любкой, он стал энергично растолковывать девушке, что такое узлы да мили, пояснил, какую скорость дают торпедные катера, когда они прямо-таки взлетают над водой, одолевая буруны. Вот там держись, там ветерок, а то... Семнадцать километров. Смехота!
Он снова искренне, от души рассмеялся, никого, впрочем, этим смехом не задевая.
С появлением его на судне среди пассажиров наступило заметное оживление. Где парень - там и гурьба, где гурьба - там и он.
- А вот тут я буду в очереди первым! - воскликнул он, как только из буфета запахло борщом.
И впрямь занял себе отдельный столик, но без собеседников ему, видно, было не усидеть, поэтому, заприметив в уголке компанию олимпийцев, которые тоже собирались обедать, морячок без церемоний перекочевал к ним. И только когда сел, спросил:
- Вы ведь не возражаете?
Официантка, особа тучная и злющая, как оса, относящаяся к пассажирам с непонятной враждебностью, вдруг даже улыбнулась, наблюдая, как этот стриженый морячок легко несет между столами свой борщ, переселяясь к олимпийцам. Другого отчитала бы за такую вольность, а этому ни слова. Понравилось ей, кажется, и то, что спортсмены охотно приняли парня к себе в компанию.
Проявив надлежащий такт, морячок не стал допытываться - с медалями олимпийцы возвращаются или без оных, это уж их дело,- он, смачно уплетая борщ, снова принялся рассказывать им о своей флотской жизни, будто хотелось ему поскорее выговориться перед людьми за все то свое подводное молчание, которое, наверное, целую вечность тянулось где-то среди рыб, во тьме морских и океанских глубин.