— Все трезвонишь, негодник, — беззлобно проворчал Варакин.

Лавря хорошо знал, что, после того как бригадир погорячится, он становится мягким, сговорчивым, и решил этим воспользоваться.

— Слушай-ка, Андрей Никифорович, о каком ты «профессоре» упомянул сейчас?

— Бывшего прораба нашего неужели не знаешь? — приподнял брови Варакин и любовно добавил: — Его тут по всей реке знают. Ревматизм он достал себе. Дома, в Архиповке, сейчас, горюн, тоскует, мазями натирается. А что они, мази-то? — Андрей Никифорович безнадежно махнул рукой. — Что проку в них? Человек с детства водою пропитался, а известно: мазь поверх воды держится. — Грустно помолчав, Варакин сказал: — Но узнай он, что у нас заминка, на животе бы приполз… Душу за сплав положит.

— Андрей Никифорович, говорят: ум хорош, два — лучше; что, если к Сергею Сергеичу на лодке, а? — хитро подмигнув, предложил Лавря. — Тут до Архиповки рукой подать, моментально сплавать можно.

Андрей Никифорович отложил в сторону резиновые сапоги, которые собрался надеть, и с иронией спросил:

— Ты это один придумал, или всей артелью?

Лавря усмехнулся:

— Один…

— Ты понимаешь, что городишь, голова садовая? Человек обезножел на воде, а ты его обратно хочешь притянуть. А у него характер такой, что совсем уходится на заторе, пока не разгадает его.

— Что это вы, Андрей Никифорович, все характер да характер, — поморщился лебедчик, снимая ведро с огня, — им нашу реку не возьмешь. Сюда надо электролебедку или трактор, а не характер.

— Много ты понимаешь. Знаешь ли ты, любезный, что Сергей Сергеич этих заторов разобрал столько, сколько ты со своей беззубой лебедкой поштучно не вытащил бревен, да полжизни плоты водил по нашей реке и ни одного не посадил даже на «Магнитный».

— Да ну?!

— Вот тебе и ну. Пока уха приостынет, я тебе одну притчу расскажу насчет характера, а ты послушай, тогда и судить берись. — Варакин дряблыми от воды пальцами скрутил цыгарку, прикурил и, потирая колени ладонями, начал рассказывать: