Он вошел в дом в пять часов и направился прямо наверх, не поглядев, где его жена или дочь. По телефону у кровати он позвонил и заказал такси. Едва он положил трубку, как в спальню вошла Барбара. Он ничего ей не сказал, а положил свой новый чемодан на кровать и откинул крышку. Они вместе заглянули внутрь; картонка фотопленки ударила им в глаза хриплой желтизной.

— Ты не возьмешь машину.

— Я не возьму машину.

— Ты ничего не возьмешь.

— Я ничего не возьму.

— Забирай все, ВСЕ, ты слышишь?

Грэм продолжал укладывать в чемодан одежду.

— Я требую ключи от входной двери.

— Пожалуйста.

— Я сменю замки.

(Тогда зачем требовать ключи, лениво подумал Грэм.)

Барбара ушла. Грэм кончил укладывать одежду, бритву, фотографию своих родителей, фотографию дочери и начал закрывать чемодан, заполненный только наполовину. Все, что было ему нужно, уместилось бы и в вдвое меньшем чемодане. Это открытие обрадовало его, развеселило. Когда-то он читал биографию Олдоса Хаксли и вспомнил, как удивился поведению писателя, когда его голливудский дом сгорел дотла. Хаксли кротко наблюдал за тем, как это происходило: его рукописи, его записные книжки, вся его библиотека гибли без какого-либо вмешательства их владельца. Времени оставалось еще достаточно, но для спасения он выбрал только три костюма и скрипку. И теперь Грэм почувствовал, что понимает его. Три костюма и скрипка. Он поглядел вниз на свой чемодан и слегка устыдился, что он такой большой.

Он поднял его и услышал, как одежда мягко сползла на дно. Она вся перемнется, прежде чем он ее вынет. Он поставил чемодан в прихожей и зашел в кухню. Там у стола сидела Барбара. Он положил перед ней ключи от машины и ключи от дома. Взамен она подтолкнула к нему большой полиэтиленовый пакет с бельем для стирки.