— Следовательно, — подхватила она, — вы не историк и не преподаете в Лондонском университете.

— Господи, конечно, нет, — сказал Грэм. — Неужели я выгляжу как профессор?

— Я не знаю, как они выглядят. Разве не как все прочие?

— Нет, — свирепо сказал Грэм. — Они носят очки и коричневые твидовые пиджаки, и плечи у них сутулые, а характеры подлые и завистливые, и все они пользуются «Олд спайс».

Энн смерила его взглядом. Он был в очках и в коричневом вельветовом пиджаке.

— Я специалист по мозговым операциям, — сказал он. — То есть не совсем. Но я пролагаю путь наверх. Сначала надо напрактиковаться во всяком прочем, это понятно. Сейчас я на плечах и шеях.

— Наверное, интересно, — сказала Энн, не решив, до какой степени ему не следует верить. — И должно быть, трудно, — добавила она.

— Да, трудновато. — Он поправил очки на носу, сдвинув их вбок, а затем водворил точно на прежнее место. Он был высоким, с удлиненно-квадратным лицом и темными каштановыми волосами, прихотливо тронутыми сединой, словно кто-то вытряс ее из засорившейся перечницы. — И к тому же опасно.

— Ну еще бы!

(Неудивительно, что у него такие волосы.)

— Самая опасная часть, — объяснил он, — это полеты.

Она улыбнулась. Он улыбнулся. Она была не только хорошенькой, но и симпатичной.

— Я покупатель, — сказала она. — Покупаю готовую одежду.

— Я преподаватель, — сказал он. — Преподаю историю в Лондонском университете.

— Я маг, — сказал Джек Лаптон, подрейфовав на периферии их разговора, а теперь вставляя бутылку в его середину. — Я преподаю магию в Университете Жизни. Вина или вина?

Оглядываясь на прошлое, Грэм с пронзительной ясностью видел, насколько обмелела его тогдашняя жизнь. Разве что пронзительная ясность всегда составляла обманчивую функцию оглядывания на прошлое. Ему тогда было тридцать восемь — пятнадцать лет брака, десять лет занятия одной и той же работой, наполовину выплаченная эластичная закладная. И половина жизненного пути, полагал он, уже ощущая, как начинает спускаться под уклон.