— Датчер вообще грубоват, даже вульгарен, — выручил его Макамер. — Почитала бы ты его книжки.

— Англичане только что объявили войну Германии, — сообщила Максина. — Нам сказали женщины в туалете.

«Вот как узнаешь важные новости, — размышлял Датчер. — В дамском туалете в закусочной в Сан-Диего какая-то женщина говорит актрисе из театра „Рипаблик“, которая в Нью-Йорке пьет очень много вина, что англичане объявили Германии войну. Вот как я об этом узнаю».

— Эта вилка грязная! — сердито указала Максина официантке, которая раскладывала перед ними тарелки с едой. — Какое нахальство — подавать на стол грязные вилки!

Официантка, вздохнув, принесла чистую.

— Они здесь и на убийство пойдут, — раздраженно говорила Максина, — если только им попустительствовать!

Во всем зале посетители, орудуя ножами, отрезали куски масла, поливали сиропом вафли и ели. Датчер, понаблюдав немного за ними, тоже принялся за еду. Ничего нового, обычная американская кормушка, — тот ж гомон, те же блюда.

— От этого мяса, запеченного в вафли, дурно пахнет! — возмутилась Максина. — Честно! А это у них считается особым блюдом, деликатесом! Ничего не скажешь — Сан-Диего!

Датчер положил ладонь на ее руку, чтобы успокоить.

— Да у тебя рука, как у работяги! — обратила внимание Максина. — Чем ты занимаешься? Вбиваешь молотком гвозди в доски на киностудии?

— Печальное наследие моей загубленной молодости, — отшутился Датчер.

Максина, повернув его руку ладонью к себе, внимательно ее изучала.

— Линия жизни пересекается несколько раз… Это плохо.

— Да-а? Что еще скажешь? — удивился Датчер.

— Ты человек непостоянный: ревнивый, форменный эгоист, — продолжала она с самым серьезным видом, склонившись, как колдунья, над его ладонью.

— Ну, большой успех тебе здесь не светит, — охладил он ее.

— Ничего себе! — воскликнула Долли.