Я жил, по-древнеримски выражаясь, в жопе мира - в Заводском районе города Минска, с другой стороны - был записан в пять библиотек. Показывать опусы в столице БССР было в общем некому. Василь Быков, которого я очень уважал, услышав и даже застенографировав знаменитое выступление на съезде белорусских письменников, жил тогда в Гродно. На литстудии газеты "Знамя юности" меня превознесли и тут же выставили - за одно и то же. Не соцреализм. Я расширил радиус, посылал в Москву, получал комплименты и отказы, потом случилось невероятное: из "Молодой гвардии" мне написал Юрий Казаков. Сам автор "Голубого и зеленого". Произнеся по поводу текстов провинциального девятиклассника имена, которые я тогда, естественно, не знал: Набоков, Зайцев... Кто такие?

В районной библиотеке наткнулся на книжечку питерского дебютанта под названием "Большой шар". Влюбился в интонацию так, что проявил инициативу, послал автору свой рассказ, он ответил. Вот вам второе фатальное знакомство: Андрей Битов.

Ничего банального, впрочем, не произошло: никто меня не пробивал. Казаков вызвался сам, и долго не оставлял усилий, но у него не получилось. Битов же, который был младше Казакова на десять лет, и циничней на эпоху, тот сразу понял, что дохлый номер. Рассказ ему понравился, но... "В смысле помощи я ноль". Тем более что трагедийность, к которой я, как он мне написал, предрасположен жизненным сюжетом, исключала, по его мнению, надежду на публикацию в Союзе. Так оно и оказалось. Вообще Андрей Георгиевич, ныне президент российского ПЕН-Центра, членом которого я не являюсь, олицетворял для меня тогда образ настоящего писателя. Писателя в конфликте с системой. Пусть не политическом, но в моральном, в эстетическом. Это чрезвычайно много значило - услышать: "Ненавижу". Битов меня познакомил с Юзом Алешковским, я его с сокурсником Мишей Эпштейном, который теперь профессор в Атланте и большой человек в интернете. Юз его называет Человекомозг.