Лоуренс и я остались наедине. Одновременно принялись рассматривать уголок отдыха: стол для пинг-понга, черно-белый телевизор, стопки старых журналов и коробки с настольными играми.

Мне показалось, что Лоуренс начинает осознавать, куда именно его занесло. От маниакальной энергии, снедавшей его утром в комнате, не осталось и следа. Отодвинув тарелку, он снова закурил, но почти не затягивался — просто сидел, глядя в пространство. Вокруг его пальцев обвивались струйки дыма.

Затем мы вместе отправились в главный корпус. Там никого не было, хотя дежурство Клаудии Сантандер еще официально не закончилось, да и Техого теоретически полагалось находиться на посту. Дожидаясь доктора Нгемы, мы молча сидели и пили кофе. Здесь, в ординаторской, медленно, капля по капле, утекли годы моей жизни, пропитанные кофейной горечью. На стене висели часы — умолкшие, сломанные. Стрелки навеки приросли к циферблату, показывая без десяти минут три. За время, прошедшее с моего приезда сюда, в комнате изменилось лишь одно: прибавилась доска для дартса. Как-то в воскресенье я перенес ее сюда из уголка отдыха и повесил на дальней стене, надеясь, что игра поможет мне скоротать время. Но дротик можно метнуть считанное количество раз: один, два, три… десять… а затем понятие «цель» полностью теряет смысл.

Доктор Нгема явилась пунктуально, ровно в девять, чтобы совершить обход. И так каждый день, даже когда — на практике почти всегда — в больнице не было ни одного пациента. Всякий раз находилось что обсудить, хотя бы один пустяк, хотя бы одна формальность, бюрократическая или техническая тонкость. Но сегодня — по воле случая — нам предстояло осмотреть двух пациентов.

Доктор Нгема остановилась на пороге, косясь на ослепительно белое пятно — халат Лоуренса. Он встал, заулыбался, протягивая ей руку: