— Давление сто тридцать на восемьдесят. В котором часу Техого заполнил его карту?

— Понятия не имею.

— Пусть указывает точное время. Минута в минуту. Передайте ему, хорошо? Фрэнк, температура у него что-то высоковата. Но жидкий стул появился. Что скажете?

— На следующее утро попробуем дать ему твердую пищу.

— Я того же мнения. Скажете и об этом Техого, хорошо?

— Конечно.

— Когда, по-вашему, его можно будет выписать?

— Прогресс налицо, — сказал я. — Послезавтра.

Доктор Нгема кивнула. Мы не были друзьями — у нее вообще не было друзей, — но на людях она никогда не забывала поинтересоваться моими мнением. Мы с ней, так сказать, сработались.

Все перешли к койке другого пациента, точнее, пациентки. Эту женщину с острой болью в животе пару дней назад привез ее муж. Аппендикс уже разрывался. Доктор Нгема не мешкая удалила его. Изо всех неотложных состояний мы предпочитали аппендицит: легко распознается и легко лечится средствами, не выходящими за пределы наших технических возможностей.

Большую часть хирургических операций в нашей больнице делала доктор Нгема, хотя рука у нее была далеко не твердая, да и глаз, на мой взгляд, не слишком острый. По некоторым личным причинам я стремился зарекомендовать себя как хирург, но мне доверяли лишь простейшие операции. Я досадовал, но виду не подавал — протест мог бы обойтись мне слишком дорого. За годы, проведенные здесь, я проглотил много обид.

Взять хоть сегодняшнее утро. Я с первого взгляда заметил, что состояние пациентки оставляет желать лучшего: вздутый живот, общая слабость. Но упоминать об этом на обходе не стал — это было бы не к месту и не ко времени. Дело было даже не в том, что доктор Нгема болезненно относилась к критике. Нас обязывали отправлять пациентов с осложнениями в ближайший город, до которого был час езды, — в крупную больницу с хорошим оснащением и квалифицированным персоналом. Но это делалось лишь в крайних случаях — ведь, расписываясь в своем бессилии, мы фактически признавали, что не окупаем даже свой скудный бюджет.