Мы сели за столик и пообедали, наблюдая за другими посетителями. На этом участке автострады преобладали фуры дальнобойщиков, едущих к границе или обратно. Шоферы часто останавливались выпить и поесть в этом ресторане. Мне нравились лица этих мужчин. Их не омрачало то мучительное самокопание, которое не дает покоя врачам никогда, даже в нерабочее время. Шоферов вела по жизни путеводная нить — бесконечная лента шоссе.
— Вот она какая, — внезапно сказал Лоуренс, — та больница. Та, куда все обращаются.
Я энергично кивнул:
— Она самая.
— Это в нее все вкладывается. Персонал, деньги, оборудование — все уплывает туда?
— Да.
— Но почему?
— Почему? Каприз истории. Еще несколько лет назад на карте неподалеку от места, где мы с вами сейчас сидим, была черта. По одну сторону хоумленд: сплошные муляжи, все для блезира. По другую — мечта белого человека, все капиталы, все…
— Да, да, это-то я понимаю, — нетерпеливо прервал он. — Но теперь на карте нет черты. Так почему же нас к ним не приравняли?
— Не знаю, Лоуренс, — пожал я плечами. — Денег в казне недостаточно. Приходится выбирать, кому дать их в первую очередь.
— Значит, их потребности первоочередные, а у нас вообще потребностей нет!
— Вот именно. Начальство хотело бы закрыть нашу больницу.
— Но… но… — Скорбная складка на его лбу стала еще глубже. — Опять политика — правильно я понимаю? Куда ни кинь.
— Лоуренс, что ни возьми, всё — политика. Вот человек сидит в комнате один. Стоит войти второму — и уже начинается политика. Такова жизнь.
Мое замечание заставило его задуматься; он не раскрывал рта, пока мы не вышли из ресторана. Подойдя к «скорой», он внезапно объявил, что хочет сесть за руль.
— Вы серьезно?
— Что-то захотелось. Ну пожалуйста, Фрэнк, дайте я попробую. Мне интересно.
Я перебросил ему ключи. Не успели мы выехать с автостоянки, как я осознал: он крайне осмотрительный, медлительный, аккуратный водитель. Это совершенно не вязалось с его взвинченностью и нервозной речью. Но такова уж была натура Лоуренса — масса противоречий, нагромождение мелких недостатков и загадочных умолчаний, которые никак не складывались в четкую, логичную картину.