За спиной у него отворилась дверь, вошел молодой человек, студент-медик из девятого номера.

- Добрый вечер, - сказал студент.

- Добрый вечер, - обернувшись, ответил Олаф.

Студент прошел к доске, снял круглую коричневую дулю, на которой болтался его ключ.

- Дождь льет, льет, - сказал он.

- На то вам и Дания, - с улыбкой ответил Олаф.

- Из-за этой сырости у меня мозги засорились, точно дренажная труба, пожаловался студент.

- На то вам и Дания, - с улыбкой повторил Олаф.

- Спокойной ночи, - сказал студент.

- Спокойной ночи, сынок, - со вздохом сказал Олаф, глядя на закрывающуюся дверь.

Что ж, постояльцы - мои дети, подумал он. Почти все уже у себя в номерах... Нет только семьдесят второго и сорок четвертого... Семьдесят второй, наверно, поехал в Швецию... А сорок четвертый, скорей всего, ночует у своей девчонки, бывало это с ним... Внимательным взглядом Олаф обвел висящие на доске дули из жесткой резины, красновато-коричневые, словно спелые груши, потом глянул на свои часы. Пустуют только тридцатый, восемьдесят первый и сто первый... И скоро уже полночь. Еще несколько минут, и можно вздремнуть. После полуночи редко кто ищет пристанища, разве что в порт занесло какой-нибудь грузовой пароход, и тогда нагрянут матросы, у всех горло пересохло, все изголодались по женщине. Олаф усмехнулся. А сам-то я какого черта пошел смолоду в матросы? В море только одно и было на уме - как бы дорваться до женщин. Чего ж тогда, спрашивается, не сиделось на суше - на берегу-то всегда найдешь женщину? Хм? Матросы - они чокнутые...

Но ему нравятся матросы. Они напоминают о годах юности, и есть в них что-то открытое, простодушное, детское. Они всегда прямо говорят, чего им надо, а надо им почти всегда женщину да выпивку... Что ж, ничего в этом нет плохого... Дело житейское. Олаф глянул на бутылку из-под пива и горестно вздохнул. Но нет, больше он сегодня пить не будет, хватит, спать пора...