Хотя ночи короткие были, как раз на Ивана Купалу. Чудно- идут ученики свою учительницу казнить. Я-то у нее недолго учился - два года, а Коля четыре - с пятого по девятый. Скверно все, но я себя уговариваю: правильно! Переводчица - значит, предательница. Зачем пошла к немцам? А раз предаешь получай пулю. И все-таки страшно... Первый враг - и такой странный, учительница. А что делать? Не можем же мы отказаться. Убежать, может, и смогли бы, но как же тогда партизаны? Перед рассветом подошли к местечку, перелезли через речку. Идем по скошенной траве, туман легкий стелется. Знаешь, тут совсем стало мне страшно. Я себя выругал: трус! Если струсишь, тебе не жить. Понял? Кое-как взбодрился, вроде подействовало. Подошли с огородов, перелезли через одну изгородь, через другую. Ориентир - журавль над колодцем. Уже рассвело, не совсем, правда. Боимся, хоть бы на собаку не налезть. И как раз налезли. Малая, а брехучая, так залилась. Но и нужный нам двор - вот он. А как войти? На собачий лай, вижу, в окошке старуха из-за занавески выглядывает. Подхожу к окну, Колька с Лизюковым по обе стороны стали. Говорю старухе: Римма Арнольдовна дома? Это ее ученик, Довжик Володя. Старуха скрылась, через некоторое время занавеска опять отодвигается - учительница. Здравствуйте, Римма Арнольдовна, говорю. А это уже сигнал Лизюкову. Тот из винтовки - трах! - стекла посыпались, крики в хате. Ну, а мы - дай бог ноги... Только в лесу остановились. В тот же день к вечеру получил винтовку. Вот эту, немецкую.

- Лизюкова? - удивленно спросил Макаревич.

- Ну. Командир вручил. А Лизюкову автомат дали.

- А что - Лизюкова тоже проверяли? - спросил Макаревич.

- Кто знает? Вполне возможно.

Макаревич молчал. Он не знал, как отнестись к услышанному. Все-таки, наверно, надобны крепкие нервы, чтобы убить учительницу, хоть и немецкую прислужницу. Видно, Довжик, думая о том же, сказал:

- А вообще-то паскудное дело.

- Наверно, паскудное, - согласился Макаревич. - Особенно если учительница была хорошая. А друг твой как?