Хуже всего была первая ночь.

Когда в комнате стало совсем холодно, Ромочка забрался на кровать. Он сидел, не сводя взгляда с входной двери.

В доме слышался какой-то странный гул. С лестницы доносились ругань и крики — похоже, все соседи не спали, напились и сильно разозлились. И без конца перетаскивали мебель и тяжести — по коридорам, по лестницам. Внизу голоса стихали, прекращался грохот и скрип колес. Ромочка сразу догадался: все куда-то уходят. Топают по лестнице туда-сюда, выволакивают вещи и уходят совсем. И ни у кого голос не похож на дядин. Хотя все ругаются, то и дело слышатся глухие удары и скрежет, в его квартире ничего не меняется. Никто не хватается за дверь, никто не поворачивает ключ в замке. Не скрипят дверные петли. Никто не входит в квартиру, спотыкаясь и пошатываясь. Никто не сопит в темноте. Ромочка выдохнул воздух и увидел струйку пара. Вдыхая, он впускал в себя мрак, а потом выдыхал его.

Последнее время он очень злился на дядю, но сейчас злость ослабела. Уже вечер, поздно, а его нет… Ромочка покосился на дверь. Маму он не видел давно, больше недели, а дядя то и дело утаскивает куда-то их пожитки — то одно, то другое. Сначала пропали часы, потом мамин деревянный стеллаж — еще бабушкин, маминой мамы. Потом другие важные вещи — квадратный стол, за которым они раньше завтракали, два стула, телевизор, на котором дрожало изображение. И все-таки домой дядя всегда возвращался вовремя — кроме тех дней, когда платили пособие.

Во все углы заползла тьма. Окоченевший Ромочка кое-как слез с кровати и дернул электрический шнур — никакого толку. Он подбежал к электроплитке, стоявшей на полке рядом с вешалкой. Трогать плитку ему строго-настрого запрещалось, но он все же, встав на цыпочки, крутанул сразу обе растрескавшиеся ручки. Сердце от страха забилось часто-часто.

Ничего не щелкнуло, рядом с ручками не зажглись приветливые оранжевые огоньки. И металлические конфорки не загудели — хотя они высоко, Ромочке не видно. Тишина.