Шаркая ногами, он направился к стояку. Под ноги попала пустая бутылка. Ромочка пнул ее; бутылка звякнула и откатилась в сторону. Он потрогал стояк.

Холодный! Ромочка поспешно отдернул руку, как будто ошпарился.

Из крана не шла вода. Телефон молчал.

Ромочка сердито пробурчал:

— Вот уроды, сукины дети, так вас и растак!

Он снова забрался на кровать и укрылся остывшим одеялом. Снова выругал неизвестных уродов и сукиных детей, как будто «взрослые» слова способны были их вернуть, но голос срывался от страха. Ромочка сунул в рот большой палец — раньше это помогало даже не во сне пережить что угодно. Но он уже давно не сосал палец, и успокоиться не получилось.

Если не считать мертвого телефона, ничего подобного раньше не случалось.

Под одеялом он согрелся. Холодными оставались только нос и лоб, торчащие между одеялом и подушкой. Ромочка смотрел в одну точку. На улице шел дождь; шума он не слышал, только кусок стекла между занавесками исчертили тонкие полоски. Ромочка засыпал, и ему отчего-то казалось: в дом входит улица, а он должен сохранить тепло, хотя его осталось совсем немного. Проснувшись, он ничего не увидел в темноте и испугался: холодный воздух как будто давил на глаза. За окном немного посветлело; падал первый снег. Кружились и взметались вихрями крошечные снежинки, и тишина в комнате стала еще страшнее. Тишина окутывала Ромочку, как кокон: на постели тихо и пусто, в комнате тихо и пусто — и на лестнице, и вообще во всем доме. В тишине все стало другим. Он испугался буфета, который во мраке казался огромным. В неверном свете, идущем от окна, тускло поблескивала обивка двери. Ромочка так старался услышать хоть что-нибудь, что невольно зашевелил ушами, наморщил лоб. Ничего! Дом как будто вымер. В квартиру не проникал даже уличный шум. Только урчало в животе да глухо колотилось сердце.