Совсем как от Мамочки и Золотистой, только слабее. Все они бросались на него и убегали по-разному. Коричневый часто метался во все стороны, скользил, царапая когтями по полу и шумно пыхтя от возбуждения. Скоро Ромочка даже в темноте понимал, когда Коричневый сам за кем-то гоняется или когда гонятся за ним. По взволнованному дыханию он понимал, когда кто-то боится. Белую он узнавал сразу, как только дотрагивался до нее или она ставила на него лапы. Он отличал ее и вдали, в темноте; Белая охотилась молча. Вскоре Ромочка стал чувствовать, когда Белая тихо сидела рядом и ждала его. В темноте, среди разнообразных вихрей и сопения, он угадывал островок тишины.

Согревшись, он веселел. Сидел в гнездышке, вертел головой, улавливал разные звуки, придумывал, как обороняться от их нападок. Иногда, в предвкушении возни, он радостно хихикал, но сразу же затаивал дыхание, чтобы лучше слышать. И вот начиналось: щенки, один за другим, прыгали на него, все сплетались в живой клубок. Ромочка смеялся, пытаясь сбросить одного, укусить другого, отстранить третьего и прижать коленом четвертого. Скоро он понял, как важно закрывать в драке живот и шею. На лицо и шею он натягивал шерстяную шапку, в которой провертел дыры для ушей. И все равно он вечно оказывался покусан и поцарапан. Перед сном Мамочка, устроившись в гнездышке, тщательно зализывала его раны.

В темноте он казался себе крупнее и проворнее. Он умел бить передними лапами сильнее, чем все четыре щенка, вместе взятые. В темноте он казался себе другим — таким, как все. С длинными острыми клыками, способным на смертельный укус.

Вскоре Ромочка начал вылезать из гнездышка и бродить по подвалу, ощупывая пол и стены руками. На пути попадались мусор, кости и толстые деревянные столбы — все это появилось в подвале давно, до того, как из него исчезли свет и тепло. Почти все лежало на одном месте, но в темноте знакомые прежде тряпки и кости становились на ощупь другими — ледяными.