Больше Ромочка не строил лабиринтов. Он старательно запоминал, где что находится. Он осторожно бегал в темноте, и по спине от волнения бегали мурашки: вот сейчас он опять на что-то наткнется! Он бежал, вытянув руки, пока не нащупывал пальцами шершавый столб. От столба несся к стене, где ему ничто не должно было мешать. Вскоре он научился обегать и перепрыгивать препятствия в темноте. Он носился по периметру подвала, вдоль стены, ощупывая пальцами покрытые инеем кирпичи. Он гонялся за другими щенками, а те, в свою очередь, гонялись за ним. Щенки радовались новым играм; они выслеживали друг друга и его самого.

Набегавшись и устав, все валились кучей в гнездышко и вылизывали друг друга, чтобы лучше засыпалось. Ромочка стаскивал шапку и позволял щенкам лизать себя в лицо. Он и сам вылизывал мордочки братьев и сестер. Потом возвращался Черный. Он брал только Ромочку — и никогда других щенков! — с собой на двор, на неосвещенную улицу. После тишины в заваленном снегом логове полузабытый верхний мир издавал неприятные, резкие звуки. Мороз пощипывал лицо и руки; Ромочка растирал пальцы и спешил. Глаза так резало и щипало от холода, что пламя пылавших в отдалении костров как будто раздваивалось. Городские дома, казавшиеся отсюда совсем крошечными, сверкали на солнце. Снег напоминал пушистое оранжевое облако; плывущие по небу облака напоминали еще более пушистое оранжевое поле. И после того, как они возвращались домой, перед Ромочкиными глазами еще долго плясали огоньки.

При свете он вновь и вновь открывал для себя Черного. Он видел его блестящие влажные и добрые глаза. По-настоящему зимой он видел одного Черного. Он стоял рядом с Черным, как любой мальчик стоит рядом с собакой, и гладил его, даже в темноте, руками, а не языком.

Все игры наяву очень бодрили и волновали. Каждое возвращение взрослых приносило счастье — щенки бурно радовались и взрослым, и их добыче. Каждый раз он дружески боролся за добавку и обжирался, пока живот не становился тугим, как барабан; Насытившись, все долго и мирно спали.