- Люба, вас спрашивают. Машинистка Люба брала трубку из его рук, касаясь его пальцев своими, холодными, длинными, с ободранным маникюром, отчего у Ибадова неожиданно подпрыгивало сердце, садилась на один из потрепанных стульев и начинала долгий утомительный разговор, во время которого несколько раз прощалась, но трубку вешала только на пятый или шестой раз. Ибадова это злило. Злило потому, что Ибадову хотелось, чтобы было наоборот. Ему хотелось, чтобы Люба брала трубку в приемной, робко входила бы в его роскошный кабинет с кондиционером, и благоговейно произносила:

- Вас спрашивают, товарищ Ибадов.

А он бы тогда важно кивал головой - соединяйте, мол можно.

Однажды Любе позвонил молодой человек. Ибадов, подняв трубку, по обыкновению, что-то неласково пробурчал про неуважение со стороны посторонних лиц к рабочему времени служащих управления, и когда подошла Люба, в дверь просунулся пожилой прораб и вызвал Ибадова в коридор. Выходя, он краем своего чрезмерно оттопыренного уха уловил, как Люба тихо сказала в трубку:

- Да есть тут один, соплей накрахмаленный...Воображает много.

Ибадов понял, что это он накрахмаленный, и ему стало стыдно. Но выражение понравилось и запомнилось накрепко, как бывает, когда засядет в голову назойливый пошлый мотивчик, прилипнет к памяти, время, от времени всплывая и раздражая.

И однажды, когда Ибадов, выручая знакомого инженера с соседней стройки, обещал ему по телефону, как догадалась любопытная Люба, прислать грузовик с песком, он вдруг, позабыв о ее присутствии, сказал:

- Да не волнуйся. Раз сказал - пришлю. Не соплей же я накрахмален, в конце концов!

Люба, не сдержавшись, прыснула, тетя Роза, непонимая, удивленно взглянула на нее поверх очков. А Ибадов этого не заметил и, поговорив еще немного, положил трубку.

Закончил Ибадов - если кого это интересует - Политехнический в своем родном городе, в Баку, только не институт, а политехнический техникум, где не переставал удивлять окружающих своим странным, очень замкнутым характером.