Бирюков прервал на полуслове ознакомительное собеседование с прибывшим час назад в его распоряжение лейтенантом Карцевым и повернул голову к двери. Через пару секунд снаружи донесся звук взрыва.

— Третий день в это же время, — сказал Бирюков.

— Обстрел? — спросил Карцев.

— Да, минометный. С двенадцати до двух, двадцать четыре мины.

Дверь распахнулась, и в блиндаж один за другим ввалились несколько солдат.

— Романов! А где Никольский? — спросил Бирюков.

— Рыл окоп на северном склоне. Наверное, там и остался, — ответил сержант.

Бирюков со вздохом поднялся из-за стола, надел бронежилет, каску и стал смотреть на часы. Дождавшись очередного взрыва, он вышел из блиндажа. Солдаты после его ухода занялись кто чем — трое легли на кровати, двое сели за шашки, сержант взял гитару и тихонько наигрывал незнакомую мелодию. Карцев разглядывал солдат, пытаясь обнаружить в их облике что-то необычное или особенное, но вид их был вполне обыденный — выгоревшая форма, молодые загорелые лица. Они тоже с любопытством поглядывали на Карцева.

— Служить у нас будете? — спросил сержант.

— Да.

— А откуда вы родом?

— Из Москвы.

Сержант хотел спросить еще что-то, но вслед за взрывом мины послышалась ругань старшего лейтенанта, затем открылась дверь и в блиндаж вошел парень в трусах, кедах, с автоматом на плече и сигаретой в зубах. За ним появился Бирюков.

— Никольский! — закричал он с порога. — Здесь не курят!

— Где же курить? — обиженно спросил парень, гася сигарету о стену. — На улице нельзя, здесь тоже нельзя.

— Что ты все время придуриваешься?! — Бирюков, видно, здорово разозлился. — Курить и любоваться пейзажем в ямке под обстрелом — не храбрость, а дурость!

Никольский снял с плеча автомат и присел на корточки у стены.