— А вы?

— Я? Во время ремонта старый Велькер провел в подвал свет, вентиляцию и отопление. Там же сплошь старинные документы, я до сих пор сортирую их и систематизирую. Так что в каком-то смысле я, наверное, и правда архивариус.

— И каждый год у вас прибавляются новые старые бумаги — по мне, так это очень похоже на сизифов труд.

— Гм…

Он снова подошел к холодильнику, достал две банки и протянул одну мне. Потом посмотрел мне в глаза:

— Я был учителем и за свою жизнь наслушался от учеников всякого вранья — дурацкого и ловкого. Иногда они делали это по-умному, иногда получалось глупо. Я выслушивал оправдания, отговорки и обещания. Тут у меня черт ногу сломит, об этом постоянно твердит моя племянница, да я и сам это вижу. Я перестал различать запахи, как хорошие, так и плохие, не чувствую ни аромата цветов, ни духов; я не замечаю, когда у меня подгорает еда или что я утюгом подпалил белье; я не чувствую, когда от меня воняет. Но… — он снял с головы бейсболку и провел рукой по своей лысине, — я не дурак. Не пора ли рассказать, кто вы такой и зачем вы на самом деле явились?

7

То ли А, то ли Л, то ли П

Учитель всегда остается учителем, а рядом с хорошим учителем мы в любом возрасте остаемся учениками. Я рассказан ему, кто я такой и зачем явился. Возможно, я поступил так из-за нашего с ним возраста: чем старше я становлюсь, тем чаще думаю, что мои ровесники всегда на моей стороне. И еще я хотел узнать, что он скажет.

— Негласный компаньон… Это старая история. Бертрам прав: его секретный вклад составил около полумиллиона, примерно столько же составляла совокупная доля обеих семей, — так было предотвращено банкротство. Мы не знаем его имени, не знали его и ныне покойные Велькеры и Веллеры, которых я еще застал в живых. Нельзя сказать, что нам совсем ничего о нем не известно.