Велькер, вежливым жестом указав на своего подчиненного, пояснил:

— Грегор Самарин — член нашей семьи. Он любит водить машину, и получается это у него гораздо лучше, чем у меня… — Заметив мой удивленный взгляд, Велькер повторил: — Да-да, Грегор любит ездить и хорошо водит, поэтому он и был тогда за рулем. Но это не входит в круг его обязанностей. Его обязанности скорее относятся к весьма ответственной, так сказать, практической сфере.

Велькер покосился на Самарина, словно желая заручиться его одобрением.

Самарин неторопливо кивнул. Ему было лет пятьдесят с небольшим. Массивная голова, немного покатый лоб, бледно-голубые глаза навыкате, коротко стриженные светлые волосы. Он сидел с самоуверенным видом, широко расставив ноги.

Велькер молчал. Сначала я решил, что он обдумывает следующую фразу, но потом спросил себя, не пытается ли он своим молчанием подать мне некий знак. Но какой? Или же он хотел дать мне возможность сориентироваться, почувствовать атмосферу, оценить Грегора Самарина и его самого? Здороваясь, приглашая в свой кабинет, усаживая меня на диван, он продемонстрировал внимание и такт, которые выглядели очень естественно, наверняка он гостеприимный хозяин, я вполне мог представить его участником дипломатического или академического приема. Может быть, его молчание — это особый стиль поведения, признак старой школы, хорошей семьи? Порода чувствовалась у него во всем: тонкие черты лица, живость, интеллект, прямая осанка, размеренные движения. Вместе с тем он был не чужд меланхолии; при встрече радостная улыбка осветила его лицо, но тут же на него набежала тень, и оно помрачнело. Впрочем, дело не только в меланхолии. Складка вокруг рта говорила о какой-то застарелой обиде, даже разочаровании, как будто судьба обманула его, лишив обещанного подарка.

— Скоро мы будем отмечать наш двухсотлетний юбилей, к этому торжественному событию отец хочет подготовить историю нашего банкирского дома.