Коба и ужесточает формулировки против Султан-Галиева, и он же, Коба, наружную мягкость выказывает:

Сталин: Тут говорили, что его нужно расстрелять, судить и прочее. А я утверждаю, что его надо освободить. Человек признался во всех своих грехах и раскаялся, для чего же держать его в тюрьме?

Голос (чей?): Что он будет делать?

Сталин: Его можно использовать на другой работе.

Голос: Он теперь не свой.

Сталин: Да, чужак, но, согрешив, раскаялся, зачем судить?

Голос: Нет, освобождать нельзя.

Сталин: Таково мое мнение, а вы решайте.

Голос (будто сам Коба, но голос - не его): С ним надо говорить языком ревтрибунала!

Увы, все слова выговорены, пустышки, исчезло ощущение, ради чего живешь, сузилась цель - не мир, не страна, даже не край родной, а сын: вырастить, сыграть свадьбу пусть продолжит род Наримановых.

Свет погас, это часто теперь. От снега, он обильно выпал вчера, свежий,- светло. Керосину мало, надо экономить. Могут неожиданно дать свет, и тогда хоть какая, но радость. Есть свечи, зажечь одну. Втроем молча глядят на язычок пламени, изгибается, потом часто-часто выбрасывается вверх, вдруг зашипит, затрещит, но черный фитилек, кончик которого красный, держит, как стержень, свет, то уплотняется, а то вытянется в струнку, самый верх белый, середина желтая, а низ черноватый, проступает цвет фитилька.

Жизнь, в сущности, прожита, а с некоторых пор время бежит стремительно, вчера еще, казалось, набирала силу весна, а вот уже и лето прошло, и осень сменилась зимой, и уже зрима грань, за которой новая весна.