Доктору и Ульяне Ивановне пришлось долго дожидаться, пока удалось включиться в непрерывную цепь движущихся подвод. Когда же они, наконец, стали звеном этой цепи, – они сразу утратили всякую волю. Путники не могли двигаться, если поток останавливался, и не могли остановиться, если он двигался.
Понемногу доктор освоился с этой обстановкой и начал приглядываться к окружающему. В полметре от его спущенных с телеги ног, равномерно тарахтя, плыл большой ободранный грузовик. На нем – казалось, очень высоко – сидела хорошенькая розовая девочка лет восьми. Она расположилась между швейной машиной и связкой томов энциклопедического словаря, держа в руках корзинку, из которой неслось жалобное мяуканье. Неподалеку от нее на одной ноге, стиснутой вещами (другую он поставил на борт), стоял пожилой мужчина, по всем признакам, дедушка девочки. Он поминутно окликал ее: – Ты хорошо сидишь, Ирушка? Смотри не упади…
На тюках с постелями в позе безвыходного отчаяния сидела старая женщина, вероятно, бабушка Ирушки.
Девочка очень понравилась доктору, и он нарочито весело спросил ее:
– Ну, как! Едем?
– Едем! – звонко ответила она.
И было ясно, что новизна обстановки развлекала Ирушку и вовсе не казалась ей страшной.
С машины, шедшей впереди, упала чья-то корзина. Доктор успел увидеть, как вывалилась из нее небольшая коричневая кастрюля. Кто-то крикнул, но крик утонул в равномерном гуле двигающегося потока. Ободранный грузовик равнодушно раздавил корзину и кастрюлю.