– Ульяна Ивановна, я прекрасно понимаю этого остолопа и неплохо говорю по-немецки, но дело в том, что сейчас я вовсе не желаю разговаривать с немцами.

Ответ доктора, полный достоинства, не успокоил Ульяну Ивановну.

Между тем часовой, некоторое время терпеливо выжидавший конца разговора, начал сердиться.

– Будете вы говорить? – крикнул он и вдруг перешел на русский язык: – Я спрашивай: ви кто?

Поняв, что доктор Великанов твердо решил уклониться от разговора, Ульяна Ивановна набралась духу и выступила вперед.

– Ты, милок, не очень кричи, – сказала она немцу. – Мы не глухие и люди почтенные, в возрасте… Это доктор наш, а я – сестра-хозяйка.

Ровно ничего не поняв, немец задумался, потом решил:

– В комендатуру.

Он вскочил на телегу и рванул вожжи.

Путникам осталось одно – послушно двинуться вперед.

До села было километра четыре, и доктор имел время войти в новое для него положение конвоируемого. И он вдруг вспомнил, как встретил однажды на улице города нескольких арестованных.

Особенно запомнилась доктору фигура одного, по-видимому, закосневшего в правонарушениях парня. Шел он, посвистывая, поминутно сплевывая, заложив руки за спину. Воротник его пиджака, несмотря на хорошую погоду, был поднят. И это было не совсем бессмысленно. Поднятый воротник казался злобным вызовом здравому смыслу людей, передвигающихся по улицам без помощи конвоира. Всем своим поведением парень подчеркивал полнейшее пренебрежение ко всему окружающему, даже к собственному будущему.

В свое время, в обстановке мирного советского города, поведение этого шалопая огорчило и возмутило доктора Великанова. Но сейчас он внезапно почувствовал желание возможно убедительнее и нагляднее продемонстрировать свое неуважение к немецким порядкам. Доктор поднял воротник плаща, сдвинул на затылок шляпу и, заложив руки за спину, сменил деловую, целеустремленную и очень прямую походку на ленивую, разболтанную поступь закоренелого бездельника.